=рассылка *Мысли о вере и Церкви*=

Христос воскрес!

 

 

 

 

 

 

> Уже ап. Павел проповедь о Христе называл "соблазном для иудеев, для эллинов безумием". Иудеи соблазнялись о распятом Мессии, о смысле Его учения о Царстве Божием. И всё же, пока христианство распространялось среди евреев, оно, хотя и часто отвергаемое, оставалось "понятным." Оно говорило на одном с евреями языке — на языке Библии, оно было основано на том же библейском понимании Бога, мира, человека, греха. Неизмеримо труднее понять и по-настоящему "принять" христианство было человеку, выросшему и воспитавшемуся в атмосфере эллинизма. Не случайно афинские философы, собравшиеся на Ареопаге послушать ап. Павла, прервали его, когда он заговорил о воскресении мертвых. В строе греческого мировоззрения слова о воплощении Бога, о смерти на Кресте, о воскресении тела, действительно, казались "безумием", не могли быть услышаны без глубокого перерождения всего сознания, всех навыков мысли. Не учила ли греческая философия в теле видеть темницу бессмертной души и не призывала ли ее к развоплощению: к созерцанию чистой, от всего материального свободной сущности бытия? И в мире эллин видел только "вечное возвращение", вечный круговорот, спасения от которого искал в неподвижном мире идей. Часто говорят о "греческом чуде" — о радостной гармонии между телесным и духовным, о светлом приятии мира и его красоты, навеки воплощенных в прозрачной чистоте греческого искусства. Но не в том ли тайна этой гармонии, что в искусстве грек стремится найти и выразить именно "идеальную форму" мира, скрытую за его текучим, переменчивым обликом, не его настоящую, реальную жизнь, полную часто трагических противоречий. Чувство истории, то есть необратимости, неповторимости времени, и в этом времени — единичность и неповторимость каждого события, каждой личности глубочайшим образом чужды эллинской психологии, они впервые привиты были человеческому сознанию священным "историзмом" Библии. А только в этом свете можно понять веру христиан в единственное, ни с чем несоизмеримое значение одного События, одной Личности, одного момента в истории. Это всё тот же библейский "реализм", укорененный в первичной интуиции Бога, как живой и творческой Личности; но тогда всё в мире "относится" к этой Личности, ею живет и ею определяется; весь мир пронизан личной жизнью и потому раскрывается, как история. Он находит свое средоточие в человеке, свободной личности, стоящей перед Личным Богом и перед Ним избирающей и решающей свою судьбу. Человек, его душа и тело, его любовь, грехи, стремления приобретают бесконечное значение, в нём мир отвечает Богу, борется с Богом, жаждет Бога и, наконец, соединяется с Ним в свободе, любви и истине. Но как совместить с этим реализмом идеализм греческого сознания, в котором не История и не Личная жизнь, а Природа составляет центр всех устремлений, где последняя мудрость состоит в слиянии и срастворении всего личного с идеальной закономерностью бытия? Конфликт между христианством и эллинизмом никак нельзя толковать, как временное недоразумение, в нём столкнулись два несводимых одно к другому мироощущения, две полярно противоположные религиозные и психологические установки сознания. И приятие эллинизмом христианства было невозможным без подлинного обращения, то есть глубокого перерождения сознании и мысли. Поэтому история раннего христианства есть история не "сближения" и не примирения Афин с Иерусалимом, а их борьбы, через которую и совершилось медленное "воцерковление" эллинизма, навсегда оплодотворившее христианскую мысль.

> Но чтобы такое воцерковление стало возможным, Церкви необходимо было в первую очередь отгородиться ото всех попыток слишком легко примирить христианство с духом времени, безболезненно перетолковать его на эллинистический лад. Если бы Церковь осталась заключенной в одни еврейские "формы," она не победила бы мира, но если бы она попросту приспособила эти формы к формам эллинистического сознания, это была бы победа не христианства над миром, а, наоборот, мира над христианством. Начало такого, уже "идеологического," конфликта с окружающим миром мы и видим во втором веке, причем, первый враг, с которым пришлось столкнуться Церкви, как раз и вдохновлялся идеей "компромисса," истолкования, примирения. Враг этот — гнозис.

> Гнозисом или гностицизмом называют обычно ту смесь греческой философии с восточным мистицизмом, тот странный религиозно-философский сплав, что возник, как результат сближения греко-римского мира с востоком, и пышным цветом расцвел как раз в эпоху первого распространения христианства. Типичные порождения переходного, религиозно-взбудораженного времени, гностические течения и общества отражали в себе и подлинные духовные запросы, и поверхностное увлечение "восточной мудростью," и болезненный интерес ко всему таинственному, к символам, обрядам, мистериям. Успех их можно сравнить с успехом в наши дни теософии и подобных ей "научно-мистических" религий. Как и в теософии, в гнозисе сочетался "научный" подход к религиозным вопросам с мистическими фантазиями и всевозможными "секретами". Усталому, разуверившемуся в своей бытовой, "привычной" религии, одновременно и скептически-настроенному и тоскующему по вере человеку предлагался и обещался "гнозис" — посвящение в последние тайны бытия, возведение в высшие степени знания. ("Гнозис" по-гречески и значит "знание"). А в обрядах, церемониях, посвящениях утолялось вечное стремление человека к "сакральному," та религиозная чувственность, которая так часто подменяет подлинную религиозность.

> Ученые спорят о происхождении и развитии различных гностических учений; их было много, и между собой они часто вступали в причудливые сочетания. То время, как и наше, было одержимо поисками "синтетической религии," в которой слились бы и растворились все учения, все философии, все религии. Но как раз это стремление соединить и истолковать по-своему все религии и делало гнозис опасным для Церкви. Он не только не относился враждебно к христианству но, напротив, сам стремился заключить его в свои сети. Возникнув до христианства и независимо от него, гнозис, в своем развитии не мог не натолкнуться на Церковь и не "заинтересоваться" ею. Христианство тоже шло с востока — родины всей таинственной мудрости, оно было связано с иудаизмом, на который в эллинистическом мире была своеобразная "мода," оно тоже имело свои мистерии, свою, скрытую от взоров толпы, жизнь. Но, главное, оно отвечало на те же мучительные вопросы: о происхождении зла, о смысле страданий, о смысле жизни — которыми питался и гнозис. Поэтому, почти с первых же шагов Церкви, мы видим рядом с нею, а иногда и внутри нее зарождения уже "христианского" гнозиса, то есть попыток "истолковать" Евангелие, обойти то, что в нём кажется неприемлемым, непонятным и непривычным — прежде всего, конечно, саму действительность воплощения Бога, человечность Христа. Тревога чувствуется уже в апостольской письменности. "Смотрите, — пишет ап. Павел колоссянам, — чтобы кто не увлек вас философией и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу" (2,8). Ап. Иоанн Богослов призывает христиан "испытывать духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире" (1,4,1). Опасность усиливается, когда в Церкви начинают преобладать уже не евреи, а бывшие язычники. Многих из них приводят к ней те самые интересы и настроения, которыми объясняется и успех гностицизма. И далеко не все из них могут сразу постичь коренное отличие христианства от восточно-эллинистических "мистериальных" религий, воспринять всю новизну Евангелия. В Церкви эти мятущиеся души видят, хотят видеть увенчание своего собственного религиозного опыта, ответ на свои вопросы. "Эти язычники, — пишет проф. Болотов, — думали, что они нисколько не обязаны с вступлением в христианстве оставлять свои прежние теории, напротив, думали правильно истолковать и понять при помощи их христианство в высоком, совершенном смысле". В начале второго века Св. Игнатий Антиохийский обличает тех, кто ссылается на свое особое знание (гнозис), и напоминает, что подлинное знание Бога возможно только через Иисуса Христа. Но настоящего расцвета этот христианский гнозис достигает в середине столетия — в учениях Василида, Валентина, Сатурнина, Маркиона и др. Уже само это количество имен указывает на размеры движения. В писаниях же гностических учителей, дошедших до нас, правда, в обрывках, можно почувствовать подлинный размах мысли и глубину замысла, так, что увлечение ими уже нельзя приписывать одному извращенному воображению или интересу к экзотическим "тайнам".

> Сила гнозиса, и вместе с тем его ложь, заставившая Церковь напречь против него все свои силы, была в том, что, отводя Христу первое и центральное место, признавая Его Логосом, Спасителем, Искупителем, гностические мыслители одновременно разлагали саму сущность христианства, как веры в воплощение Бога, в пришествие Его в мир. В их толковании христианство превращалось в своеобразную мифологическую философию: в ней спасает уже не Слово, "ставшее плотью," не победа смерти над смертью, не воскресение тела, а "знание," хотя и одетое в "мистериальные" одежды. Вместо драмы греха, прощения, спасения — драмы личной: между Богом и человеком, здесь предлагалась некая космологическая схема, в которой "духовные" элементы мира освобождаются постепенно от плена материи, дурная множественность уступает место абстрактному единству... Это был возврат в новом восточном обличии к старому греческому идеализму, "вступление соглядатаев с намерением перестроить по своему и захватить в свои руки христианский лагерь" (Болотов).

> Проникновение гнозиса в христианскую среду и борьба с ним в истории Церкви сыграли, несомненно, огромную роль. Некоторые историки доходили до того, что из борьбы этой выводили целую "метаморфозу" Церкви — превращение ее в стройную, монолитную организацию, забронированную авторитетом иерархии и официальной доктриной. Бердяев, со своей стороны, в осуждении гнозиса видел даже величайшее несчастье: в нём чудилось ему удушение свободной мысли и возникновение самого принципа "ортодоксии," как торжества большинства над меньшинством. Сейчас, при лучшем знании гностических памятников, такие суждения вряд ли еще возможны. Но гнозис, действительно, ускорил и во многом определил "осознание" Церковью своей собственной жизни, веры, опыта, заставил ее точнее определить внутренние, органические законы этой жизни, во внешних формах и формулах "выявить" то, что, конечно, составляло сущность ее с самого начала. Борьба с гнозисом привела, говорят, к закреплению в окончательный "канон" или список книг Нового Завета, к установлению принципа церковного предания и апостольского преемства иерархии, иными словами к определению тех основных начал, на которых, действительно, зиждется, и которыми до ныне "проверяется" церковная жизнь. Но, чтобы правильно понять смысл всех этих фактов, нужно поставить вопрос иначе, глубже вникнуть в суть самого конфликта. Гнозис выдавал себя за развитие или истолкование церковного учения, веры в Христа, как Спасителя и Бога. И надо сразу же подчеркнуть, что, борясь с гнозисом, Церковь ни разу не осудила и не запретила самой возможности такого истолкования и объяснения. Но в гнозисе она увидела подмену того образа Христа, которым жила сама, другим, чуждым и искаженным образом. Между тем, гностики ссылались на тайные предания, на древнюю письменность, "аппелировали" к традиции. Они создали целую "апокрифическую" литературу о Христе, в которой предание Церкви смешивалось с вымыслом. До нас дошли отрывки таких гностических "евангелий" — надписанных именами Петра, Иакова, Павла, Иоанна и др. "Образ Христа, — пишет проф. Лицман, — приобретает в них характер не только странный и сверхчеловеческий, но и призрачный. Он присутствует невидимо, иногда в теле, иногда бестелесно, является в образе то ребенка, то взрослого, то старца". Читая эти апокрифы, можно понять, как проникали гностические идеи в христианскую среду и почему могли иметь успех у многих христиан: "В них было обличие чудесного, таинственный язык сверхчеловеческого пророчества, они отвечали на любопытство, которое вместо традиционного учения Церкви, вместо истории и богословия, жаждало секретного знания. Гнозис являлся в этом смысле неистощимым источником и предлагал — в тысячах раскрашенных картинок то, чего хотело сердце" (Лицман). Таким образом, это был прежде всего спор о Христе, об Его историческом образе, об Его проповеди и смысле Его явления и чудес. И перед Церковью вставала необходимость точно определить — на каком основании гностический Христос ложен, что позволяет ей отличать истинное предание о Нём от ложного. Историческое значение гнозиса в том, что если до его появления то знание Христа, то восприятие Его образа и учения, которым Церковь жила, было для нее так сказать самоочевидным, и ни в ком не вызывало никаких сомнений, то гнозис заставил ее впервые точно определить источники этого знания, вызвал в ней "рефлексию" на саму себя и на свою жизнь.

 

 

 

 

 

см. также:

 + + + лжеименный гнозис (+ссылки)

 + + + свящ. Яков Кротов:

        Все христиане – гностики, но не все гностики – христиане

 

 

 

 

 

 

# Буду рад прочитать Ваши мнения о представляемых в рассылке текстах –

  в письме, в icq или на форуме. # Постараюсь ответить на вопросы... #

 

 

 -----------------------------------------------------------------

|        Буду благодарен за материальную поддержку проекта.       |

|           Как это можно сделать, описано на странице            |

|                   www.messia.ru/pomoch.htm.                     |

 -----------------------------------------------------------------

 

 

 

--

 Да благословит вас Распятый и Воскресший!

 Прошу ваших молитв обо мне и о моей семье,

а также об успехе интернет-служения "Христианское просвещение"

 

редактор-составитель рассылки        mailto:mjtap@ya.ru

   Александр Поляков, священник                 ICQ # 112678438

                            (запасной адрес: alrpol0@gmail.com)

 

 

             –--------------------------------------------

Иисус сказал:

"А теперь Я ухожу к Тому, кто послал Меня. ...

 Но Я правду вам говорю:

 Мой уход вам на благо.

 Если Я не уйду,

 не придет тогда к вам Заступник;

  а уйду - Я пошлю Его к вам.

 Он, придя, мир уличит

 в том, что тот неправильно судит

  о грехе, справедливости и о Суде:

 о грехе - потому что не верят в Меня;

 о справедливости, потому что Я ухожу к Отцу

  и вы больше Меня не увидите;

 о Суде - потому что уже осужден Властитель этого мира.

 Я мог бы еще о многом сказать вам,

  но пока вы не можете это осилить.

 Когда же придет Дух Истины,

 он направит вас к полной истине.

 Ведь всё то, что он скажет, будет не от Него:

 Он лишь то скажет вам, что услышит,

 Он расскажет вам о грядущем.

 Он прославит Меня,

 ибо всё, что Он скажет,

 Он возьмет у Меня и поведает вам.

 Всё, что есть у Отца, Мое.

 Вот почему Я сказал:

 Он возьмет у Меня и расскажет вам.

 Еще немного - и вы Меня уже не увидите,

 а немного спустя увидите снова"….

Иисус знал, о чем они хотели спросить Его, и поэтому сказал:

"Вы спрашиваете друг друга, что Я имел в виду, говоря:

 "Еще немного - и вы Меня не увидите,

  а немного спустя увидите снова"?

 Говорю вам истинную правду:

 вы плакать будете и скорбеть,

 а мир будет радоваться.

 Вы будете печалиться,

 но печаль ваша радостью станет.

 Рожая, женщина мучится, ибо пришел ее час,

 а родив ребенка, забывает о муках,

 радуясь, что родился в мир человек.

 И вы тоже печальны теперь,

 но Я увижу вас снова -

 и сердце ваше наполнится радостью,

 эту радость у вас никому не отнять.

 В тот день вы Меня ни о чём не спр`осите.

 Говорю вам истинную правду:

 если имя Мое призовете,

 даст Отец вам всё, что попр`осите!

 Говорю вам истинную правду:

  если имя Мое призовете,

  даст Отец вам всё, что попр`осите!

 До сих пор вы еще ни о чём не просили, призвав Мое имя.

  Так прос`ите - пол`учите,

  и наполнит вас радость!

 Я говорил вам об этом иносказаниями,

  но час наступает,

  когда Я скажу об Отце вам открыто, без иносказаний.

 И в тот день вы просить Его будете, Мое имя призвав.

  Не говорю, что Я буду за вас умолять Отца.

 Отец ведь сам любит вас,

  потому что вы Меня полюбили

  и поверили, что Я от Бога пришел.

 Я пришел от Отца в этот мир

  и снова мир покидаю и ухожу к Отцу".

 "Вот теперь Ты говоришь открыто, без иносказаний, -

 говорят Его ученики. -

 Теперь мы поняли, что Ты всё знаешь,

  даже прежде, чем Тебя спросят.

 Поэтому мы верим, что Ты от Бога пришел".

 "Поверили наконец? - сказал им в ответ Иисус. -

  Вот наступает час,

   он уже наступил,

  когда вы все по домам разбежитесь,

   оставив Меня одного.

  Но Я не один,

   потому что Отец со Мною.

 Я вам это сказал,

  чтобы вы обрели во Мне мир.

 В мире вас ждут скорби,

  но вы мужайтесь:

 Я победил этот мир!"

            (Ин.16:5,7-16,19-23 - частично вкл. чтения вторника и среды)

              *********************************************

В цитатах из Нового Завета в 'подвале' выпусков обычно используется
      перевод В.Н.Кузнецовой www.messia.ru/biblia/nz/kuzn/index.htm

 

 

 HTML-версия в архиве -> www.messia.ru/rasylka/014/3098.htm#0

 

[при просмотре выпуска на сайте доступна функция "поделиться"]

     Архив рассылки + подписка  ->   www.messia.ru/rasylka/#0

 

»Страничка сайта вКонтакте«

 страничка сайта в facebook: www.facebook.com/ru.messia

 

 

********************* Сайт "Христианское просвещение" -> www.messia.ru

* * * * * * Форум /гостевая книга сайта:  www.messia.ru/razd/forum.htm

ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU Каталог Христианских Ресурсов «Светильник»